«Главное – чтобы театр не распылился»
Президент Александринского театра – о премьерах, управлении и будущем
Для Валерия Фокина этот год – юбилейный. Сегодня он совмещает работу президента Александринского театра с режиссурой: продолжает ставить спектакли, участвует в формировании художественной политики театра и пересматривает уже сложившийся репертуар. В этом сезоне вышла новая редакция «Литургии Зеро», а в начале 2027 г. состоится премьера его «Цирка «Модерн», который продолжит историческую линию спектакля «1881». «Ведомости Северо-Запад. Стиль жизни» поговорили с режиссером о том, зачем театру президент, где проходит граница между художественным руководством и управлением, почему спектаклям нужна «живая кровь» и как меняется взгляд на театр с возрастом. А еще – о Мейерхольде, предательстве и будущем Александринского.
– Два года назад вы стали президентом театра и говорили, что будете президентом действующим, а не «свадебным генералом». Как это работает сейчас?
– Работает, хотя не совсем так, как я представлял. Я стараюсь как можно больше отдать Никите Кобелеву (художественный руководитель Александринского театра. –«Ведомости».) и Саше Маличу (директор Александринского театра. – «Ведомости».) возможности работать самостоятельно. Но у меня были иллюзии: я думал, что отойду, дам им дорогу – и они побегут. Это не совсем так. Они во многом все-таки подсажены на мою энергию. Я курирую общую политику, но она состоит из деталей. А детали я вижу. Но я хочу, чтобы они до конца брали на себя ответственность – и за хорошее, и за плохое. Главная задача – сохранить художественную физиономию театра в любое время.
В 1919 г., когда Юрьева назначили художественным руководителем, его спросили, как будет жить бывший императорский театр после революции. Он ответил: «Самая наша главная задача – хранить секреты ремесла». Это очень мудрый ответ. Не про верность большевизму и не про новое искусство, а про сохранение художественной состоятельности во что бы то ни стало. Вот это зерно должны сохранить и Кобелев, и Малич. Они будут реализовывать его иначе, потому что они другие люди и другие режиссеры. Но главное, чтобы театр не распылился.
– Вы когда-то говорили, что двум творческим людям невозможно находиться в одном театре.
– Если я это говорил, то ошибался. Проблема не в двух творческих людях, а в том, что художественный руководитель должен совмещать огромное количество творческих и организационных задач. Кобелев к этому способен. У него есть опыт организационной работы, и он получает от нее вкус. Это особая профессия, ей надо учиться. Но есть опасность: организаторская часть может начать брать верх. А главный все-таки должен оставаться творческим человеком. Надо понимать, что организация – важная часть работы, но не главный приоритет.
– Вы готовы через некоторое время перестать быть президентом?
– Возможно. Я к этому спокойно отношусь. Меня это вообще не волнует. Режиссером прежде всего надо остаться. Само устройство театра мне уже понятно. Но ставить спектакли мне пока не надоело. Мне интересно высказывание – рассказать то, что ты хочешь сказать, то, что внутри тебя сидит. А сама система театра мне понятна. Трудность театра в том, что это живая машина. Она состоит из людей. В театре можно работать, а можно работать на театр. Это две огромные разницы.
Очень многие не подсажены на «бациллу театра». Они не понимают этого кайфа и муки одновременно: амбиции, эгоизм, сплетни – все, чего только нет. Но если все это вынести за ширму, вдруг может высечься искра какого-то прозрения, какого-то света, какого-то космоса.
«Цирк «Модерн»: продолжение спектакля «1881»
– В начале 2027 г. вы выпускаете премьеру спектакля «Цирк «Модерн» по пьесе Водолазкина. Как появился этот проект?
– Я давно думал о том, что историческую линию театра надо продолжать. Следующий этап – очень острый период: Первая мировая война, предчувствие катастрофы, модернизм, новый театр. Все перемешано. Внутри все время ощущение бури, которая вот-вот случится. В это время здесь работает Мейерхольд. Он не выпускает «Маскарад» к юбилею – война, денег нет, спектакль очень дорогой. В итоге его выпускают в феврале 1917 г., спектакль проходит несколько раз – и все, потому что уже на улице стреляют. Мы говорили с Евгением Водолазкиным об этом времени. Я рассказал ему, что мне не хочется терять исторический цирк «1881» – эти две царские ложи. А еще в это время на Петроградке работает цирк «Модерн», и Юрьев репетирует «Царя Эдипа» с артистами Александринского театра именно в цирке. Они уходят из театра на арену и там репетируют трагедию. Водолазкина это очень заинтересовало. Так возникла пьеса о том, как в цирке репетируют театральное представление, а за окнами происходит историческая катастрофа.
– Декорации «Цирка «Модерн» будут из спектакля «1881»?
– Конечно, будут изменения, но принцип цирка сохранится. А вообще восстановить «1881» вполне реально. Все живы, артисты есть, декорации есть. Было бы даже интересно играть «1881», а потом «Цирк «Модерн» – как два спектакля, продолжающие одну линию.
– В спектакле снова будет музыка Вячеслава Бутусова?
– Да. Он писал музыку для «1881» и будет писать музыку для этого спектакля.
Мейерхольд: театр, предательство и страх
– Люблю ваш спектакль «Мейерхольд. Чужой театр». Для меня это история еще и о том, как обстоятельства меняют людей. Что было главным для вас в этой работе?
– Я давно хотел сделать этот спектакль. Еще в 1990-е гг. попал в архив Мейерхольда и прочитал стенограммы выступлений его учеников и людей, которые с ним работали. Я был потрясен. Я никак не ожидал, что они могут так выступать против него. Но я не хочу их осуждать. Во-первых, они боролись за себя, во-вторых, не понимали всего исторического контекста, который понимаем мы. Самое интересное, что, когда эти люди перестают выступать как общественно-политические фигуры и начинают работать как артисты, они совершенно другие. Они забывают все и «купаются» в театре. Мне вообще понятна эта история с собраниями. Я застал их в молодости, в «Современнике». Тогда было принято постоянно проводить собрания, труппа вместе принимала спектакли, обсуждала их. И на этих собраниях вдруг выливались все мотивы: что кто-то не сыграл, что кто-то считает, что мог бы сыграть лучше, личные обиды – «она играет, а я не играю». Все это превращалось в настоящий греческий театр: со слезами, рыданиями, криками, ощущением несправедливости.
Помню замечательный случай. Меня как-то очень несправедливо ругали на одном из моих спектаклей. Я был молодой, все принимал близко к сердцу. Рядом сидела Галина Волчек, курила, спокойно смотрела на происходящее. Потом посмотрела на меня, подвинула ко мне листочки бумаги и сказала: «Ты порисуй пока. Порисуй». Я взял карандаш, начал рисовать – и меня постепенно отпустило. Она сидела – совершенно спокойно их слушала: ну-ну, играйте, рыдайте. Это тоже театр. И это был очень важный урок. Поэтому мой «Мейерхольд. Чужой театр» – не только о гибели и предательстве. Это спектакль о театре, о его силе, о любви в театре, о человеческих отношениях. Предательство в театре вообще существует априори – вопрос только в мере этого предательства. Мне было важно показать, как люди ведут себя по-разному, когда выступают как политические фигуры и когда становятся артистами. И, конечно, Мейерхольд здесь оказывается человеком, который не может до конца приспособиться к новой системе. Он пытался войти в социалистический реализм, но его природа – интеллигента, художника, человека петербургской культуры –этому сопротивлялась.
– Некоторые художники все-таки приветствовали революцию. Блок, например.
– Блок пытался. Но есть вещи, которые совесть не позволяет. Даже если ты ее заставляешь, все равно не получается. В этом смысле Мейерхольд был чужим. Чужой театр. Он не мог до конца стать своим для этой власти.
Как дать спектаклю новую жизнь
– Недавно вышла новая редакция «Литургии Зеро». Как вы понимаете, что старый спектакль пора менять?
– Спектакль стареет, потому что он живой. На него влияет зритель, влияют артисты. Все привыкают: этот выход, этот свет, эта реплика. Одно из лекарств – новая редакция, вливание «живой крови». Я совершенно спокойно отношусь к тому, что, если театру надо проститься со спектаклем, надо прощаться. Меня больше печалит то, что ты не сделал. Что сделал – уже сделал. Но спектакль иногда можно оживить. Например, в «Литургии Зеро» мы сделали редакцию сразу четырех ролей. Это много, но такая работа взбалтывает артистов, заставляет их заново смотреть на спектакль. Я люблю переделывать спектакли на гастролях. Другая площадка – другие обстоятельства. Если чего-то нет, иногда это даже хорошо. Можно сделать новую редакцию. Все привыкли, стабильность нам нравится, но в творчестве стабильность – всегда плохо. Спектакль умирает так же, как человек, физически. Это нормально. Но ему можно продлить жизнь – если вовремя сделать эту инъекцию и не бояться.
«Возраст меняет приоритеты»
– Как с возрастом меняются ваши приоритеты?
– Возраст ставит другие задачи. Конечно, у него есть минусы, но он меняет приоритеты. Что-то ставит на первое место, что-то на второе, что-то вообще отодвигает. И это хорошо. Потому что ты меньше обманываешься. Если понимаешь: нет, это тебе уже не надо, это уже не работает, – меньше соблазна туда бежать. А двадцать или тридцать лет назад ты бы побежал, даже не думая. Поэтому в возрасте есть свои преимущества.
– Это вы про мудрость?
– Не знаю, как это называется. Возраст может быть мудрым и у молодого человека, а может быть идиотом и стариком в двадцать лет. Особенно в творческой жизни. Есть режиссеры, которые поражали меня и в моем возрасте, и старше. Они абсолютно живые как художники. Здесь возраст – понятие относительное. Неуловимое.
– Глядя на вас, если честно, не думаешь о возрасте. И еще у вас безупречное чувство стиля – это врожденное или наработанное?
– Мне сложно сказать. Я специально ничего в этом отношении не делаю. Я живу как живу. На тебя влияют встречи, поездки, опыт. Я работал в Европе, Корее, Америке, Японии. Даже если ты находишься там два-три месяца, это все равно влияет. Я никогда не задумывался: вот сейчас я буду специально вырабатывать в себе стиль. Меня это никогда не интересовало.
– Значит, это просто ваша часть.
– Ну, значит, так сверху распорядились.