Наталья Метелица: «Припадать к жизни с жадностью»

Имя директора Санкт-Петербургского государственного музея театрального и музыкального искусства каждую осень не сходит со страниц средств массовой информации: в Северной столице проходит фестиваль «Дягилев P. S.», и Наталья Ивановна Метелица находит возможность привезти небанальные труппы даже в условиях, когда все двери для этого, казалось бы, закрыты. Вот и сейчас на фестивале выступят испанские танцовщики под руководством Давида Кориа, кубинцы Otro Lado, менее экзотические, но не менее удивительные соотечественники – и, как обычно, танец будет лишь частью большой программы. XVII сезон фестиваля «Дягилев P. S.» стартовал 10 ноября и продлится до 2 декабря.

«Фестиваль заставляет людей размышлять и думать»

– Если бы у вас была возможность привести Дягилева на какой-то из показов, на какой бы вы привели?

– У нас формат не гала, а вечер современной хореографии «Танцуем для Дягилева», когда мы выбираем высказывания актуальных хореографов и танцоров и показываем все – спорное, бесспорное. Словно выдаем на суд: что бы Дягилев одобрил, что – нет. Я как человек, который формирует программу, лично держу суть дягилевского отношения к искусству. Она в том, что традиция – это «не хранение пепла, а несение огня». Поэтому нам интересно претворение, преломление, вариабельность «Русских сезонов» – что делает с их наследием XXI век, как относятся к этому наследию Ноймайер, Макгрегор, Акрам Хан, Сиди Ларби Шеркауи, Дада Масило… Раньше все вовлекались в этот дягилевский круговорот.

– Фестиваль претерпевает изменения со временем, случаются неожиданные открытия вроде прошлогодней труппы Мамелы Ньямзы из Южной Африки.

– Сейчас то, что нам очень нравится, к сожалению, я не смогу привезти. Мамела Ньямза, кстати, получила «Серебряного льва» на Венецианской биеннале в этом году. Это интуиция, похвалю себя. Когда я показала их выступление коллегам, они не сразу меня поддержали: «А что здесь смотреть? Они практически не танцуют». А мне показалось, что в этом есть противостояние двух традиций, европейской и африканской, с одной стороны, а с другой – взаимодействие культур, и это что-то настоящее, не привнесенное. «Танцевать может каждый» – такой посыл у труппы. Ее участники похожи на коллекцию африканских скульптур: коротко стриженые, со складками на животе, топлес, кто-то, напротив, такой худой, что непонятно, что это за существо, – просто танцующая фигурка.

У нас не вся публика была в восторге от них. Но для меня очень важно, что фестиваль – это не для удовольствия, а для большей полноты восприятия жизни. Через образы происходит новое постижение жизни – вот что такое фестиваль. Это постижение бывает трудным, бывает очень неудобным. Если мы хотим просто так радоваться, давайте все время будем исполнять 32 фуэте, прыгать, вертеться – такие гала-концерты есть, и публика в восторге (и это тоже хорошо). Наш фестиваль заставляет людей размышлять и думать.

– Норвежский национальный балет для мира открыл тоже «Дягилев P. S.».

– Мы впервые привезли их в 2013 г., когда нужно было показать Килиана, – только они танцевали «Солдатскую мессу». После участия в нашем фестивале их стали приглашать на другие, стали присматриваться к этой труппе. Труппа была не совершенная по части классической балетной школы: они крупные, у них не лучшие данные для классического балета, поэтому они танцуют и классику, и современный танец, и в нем выбирают очень интересных хореографов. Сейчас я за ними наблюдаю в интернете. Было бы очень интересно показать, что же сегодня в этом в мире делается, а они танцуют буквально самое свежее, самое новое.

– Возможно, труппа Давида Кориа – это другой масштаб, но привезти любую европейскую команду тяжело. Как это удалось?

– Обратите внимание: у нас даже после 2022 г. почти на каждом фестивале есть какой-то испанский коллектив. Барселона – понятно, она вообще фрондирующая, уже отчасти и не Испания, Каталония. Но и мадридский Театр фламенко Рафаэлы Карраско приезжал. Испанцы – исключение из правил. Надо сказать, что у нас еще и хороший партнер, который занимается этим рынком.

Напрямую сейчас можно выйти в Китай, в Индию. Мы привозили и тех и других, Китай уже трижды, и привозили потому, что это было каждый раз значимо. Устраивать выступления масштабных коллективов (а китайские обычно масштабные) сложно, мы все-таки фестиваль бюджетный, нет возможности показать большую труппу. Хотя сейчас привозим спектакль «Новой оперы» «Щелкунчик. Несказка» – на сцене почти 130 человек с живым оркестром.

Художник как действующее лицо

– В программном интервью этого года вы сказали, что появляется фигура театрального художника, и в 2026 г. это будет Семен Пастух. Но ведь художник всегда присутствовал на фестивале…

– Мы решили привлечь работы художника к созданию имиджа фестиваля этого сезона, к нашей продукции. В этот раз имеем дело с образами Семена Пастуха, известнейшего художника, он сотрудничал и с Датским королевским балетом, и с Голландией, работал в Америке, сейчас в основном в России – он человек масштаба. Познакомим с Семеном фестивальную публику, для многих имя Пастуха внове: он будет и в интервью, будет участвовать и в круглом столе – мы не делаем выставку о художнике, но назначаем его действующим лицом фестиваля.

– Значит ли это, что в следующем году будет другой художник?

– Да, конечно.

Если откровенно, Семен Пастух меня зацепил. У нас была выставка «В мастерской театрального художника» в Шереметевском дворце, Пастух был одним из 24 современных петербургских мастеров. Дело шло к концу экспонирования, и я вдруг зацепилась глазом за картину, которая в этом году стала эмблемой фестиваля. Она мне показалась привлекательной – раз, во-вторых – это танец, и танец абстрактный. До этого мы метались, какой образ, имидж фестиваля взять в 2026 г. Уже начали работать с одним, но все во мне ему противилось. А тут я увидела картину обобщающую, метафорическую, какой-то восточный колорит, эти шальвары… Пришла к коллективу и сказала: «Знаете, я нашла нам имидж». И всем понравилось.

Если переделать ваш вопрос, сам Семен Пастух наверняка пойдет на спектакль «Реверс» – абсолютно необычный, он уже восемь лет в идет Москве, в Театре мюзикла. Казалось бы, Театр мюзикла и «Дягилев P. S.» – что общего? У нас никто не говорит, не поет и т. д. Но это настолько глубокое размышление о взаимоотношениях в среде молодых людей, что оно оказалось очень своевременным. Вот это: белая ворона, буллинг, троллинг, причем в очень деликатных, но и глубоких формах. Там нет очевидной агрессии, вульгарного – все идет через пластику, очень обобщенно, но ты видишь, что появляется фигура, чужая стайке. И ее начинают выталкивать из общества. Финал очень трогательный. Сочувствие – вот главный его посыл. Все-таки люди приходят в театр за эмоциями. Я уверена, что с «Реверса» никто не уйдет равнодушным, он что-то поймет – про тех, кто с тобой рядом, про себя самого. Спектакль короткий, час с лишним, сейчас вообще длинных не ставят. И все это на стыке жанров: спортивной гимнастики, цирка с батутами, современного танца.

Когда я его увидела, была поражена. И подумала: как хорошо, что в этом году не складывается полноценный балетный контент. Тут еще и «Щелкунчик. Несказка», и «Реверс», который никакой не балет, это пластический театр с танцевальными элементами. А после того как я посмотрела потрясающий спектакль «Кармен в моей голове» в «Новой опере», поговорила с ее создательницей Таней Багановой… В этом году 200-летний юбилей Людвига Минкуса, и я предложила ей сделать версию трагедии Баядерки. Получилась полноценная постановка «Превращение. Баядерка. Не Минкус», звуковой ряд написал композитор Кирилл Чистяков. У нас будут не Минкус, несказка – через отрицание мы пытаемся найти новый формат сезона. Это не значит, что так будет всегда.

– Еще одна новость года – параллельная программа «Парад».

– «Дягилев P. S.» – фестиваль с музейным акцентом. Но «привезли – показали – разошлись» – не та концепция, которая нам интересна, мы хотим остаться и существовать в плоти и художественной жизни Петербурга. Наташа Плеханова, наш пиар-директор, предложила найти точки соприкосновения с галереями. Они разные, известны людям, которые занимаются художественной культурой, а балетным зрителям – не уверена. Программа «Парад», которую курирует Наталья, объединит галереи, формирующие сегодня российскую арт-афишу. Маршрут пройдет через главные точки театрального мифа: спектакль (за него будет ответственна Marina Gisich Gallery), зрительский опыт (MYTH), театральный буфет (Anna Nova), художники сцены (KGallery) и дети в театре (masters). Это расширяет представление о культурной жизни в Петербурге, и это нам очень хотелось воплотить.

Кроме того, мы задумали программу с детьми совместно с masters и журналом «Юный искусствовед», хорошим, не поверхностным изданием, но и без псевдонаучности. Будут мастер-классы, презентация специального музыкального выпуска журнала в Шереметевском дворце. А мы, Музей театрального и музыкального искусства, придумали цикл «Волшебный мир театра», который позволит детям заглянуть на профессиональную кухню, узнать, что такое театр Средневековья, эпохи барокко, как возник русский театр. Ребенок сможет побывать и художником, и бутафором, и костюмером, и даже режиссером.

– Расскажите про выставку, посвященную театральному художнику Владимиру Дмитриеву.

– Это невероятный художник, выдающийся сценограф, проживший очень короткую жизнь (он умер в 1948 г. в возрасте 47 лет), но оставивший крепкий след в истории советской сценографии. Тем не менее практически забытая фигура. Выставка в Шереметевском дворце будет работать до мая.

– Художник Юрий Сучков, который готовит ее, чуть ли не год назад говорил, что он заложил в концепцию много намеков. В частности, звук поезда и электрички как аудиоряд: Дмитриев постоянно ездил, когда его жену арестовал НКВД.

– У Юры уже тогда был этот образ. Сейчас все обросло более глубокой историей. Мы вместе с художником будем проживать фактически четыре жизни: 1910-е гг. – детство и учеба у Кузьмы Петрова-Водкина, встреча с Мейерхольдом (и незаживающая рана по причине того, что мастер от него почти отвернулся) и т. д. Куратор выставки Ирина Климовицкая придумала потрясающий ход: из разных интервью и записей она сделала роман от первого лица, исповедь сына века – только прямая речь Дмитриева. Там будет окно поезда: он ставил спектакли в Москве и Ленинграде, мотался туда-сюда. Да, он ездил и на электричке после расстрела жены. Многие в то время знали, что за ними могут прийти в любой момент, Шостакович жил с чемоданчиком с вещами для тюремной камеры. И Дмитриев тоже знал это, несмотря на то что был неоднократным лауреатом Сталинской премии. Да, это выставка о трагической судьбе. Но не только.

Будут висеть живописные и театральные работы Владимира Владимировича. У нас в музеях живописи нет, в театральных музеях – в основном эскизы костюмов и декораций к спектаклям, что в БДТ, что во Большом. Его многие ценили, во МХАТе, куда он пришел работать к Немировичу-Данченко, даже впервые появилась должность «главный художник театра». Больше всего живописных работ – в семье Дмитриева, их собирал и выкупал у коллекционеров его внук Дмитрий Дмитриевич Чуковский. И их увидят впервые. А в финале посетители окажутся «на вокзале», где соберутся голоса из предыдущих залов: голос матери, его друзей и соратников, его бесконечных любовей – Дмитриев был очень любвеобилен, был человек чувствующий.

«Сами не всегда знаем, что имеем, а имеем многое»

– Вы когда-то рассказывали, как в детстве проводили время в псковской деревне: ровесников рядом не было, общались с собаками отца и были совершенным Маугли. Осталось ли в вас что-то от того дичка?

– Теперь уже и не знаю. В Маугли много составляющих, он все-таки был отрешен, не знал, что происходит вокруг. Какую-то его часть я чувствую в себе, и поэтому для меня земля в моем саду и вообще возведение сада проросло через плоть. Но диковатости во мне нет, я все-таки ассимилировалась. Надо сказать, что наше местечко Раньково принадлежало членам семьи Шереметевых, а соседнее Сухлово – тетушке Дягилева. И с первой, и со второй фамилиями связана вся моя жизнь. Такое вот совпадение.

– Правда ли, что в вашей трудовой книжке всего два места работы – в музыкальной школе Великих Лук и здесь, в музее?

– Представьте себе: концертмейстер музыкальной школы и тогда Ленинградский театральный музей, где я начала с должности научного сотрудника-экскурсовода.

– Также вы говорили о том, что оцениваете мир в первую очередь через запахи. Чем для вас пахнет музей? Не думали сделать такой мерч?

– У нас в сувенирной лавке есть тематические ароматы, посвященные балеринам, певцам. Или вот у меня в кабинете стоит собранная во флакон пыль кулис Александринского театра: когда шел капитальный ремонт Александринки, ее сцену подметали. Пыль ничем не пахнет, но в этом флаконе столько энергии и энергетики! Все слезы, интриги, счастье, любовь и ненависть. Запах музея очень разный, но по-настоящему пахнет все же мир живой.

– Есть экспонаты в запасниках, которые вы крайне редко показывали?

– Мы даже не всегда толком знаем, что храним, это все-таки полмиллиона единиц хранения. В этом смысле очень полезной стала инвентаризация фондов, создание госкаталога: теперь каждый музей страны размещает свои экспонаты в облаке. Обычно из наших 490 000 предметов искусства выставлялись экспонаты, отобранные из 50 000–60 000–70 000. Теперь иначе. Не так давно музеям Московского Кремля надо было сделать выставку о рыцарском празднике времен Николая I. Куратор музеев Кремля зашла в Госкаталог и нашла, как выглядел этот праздник: оказывается, эскизы хранятся у нас, хотя мы никогда их не показывали и не использовали. Для нас было приятным удивлением, когда Кремль после выставки выпустил каталог и там были эскизы праздников из нашей коллекции.

Или недавнее издание «Балет в дни коронации Николая I», посвященное 250-летнему юбилею Государственного академического Большого театра, имеет интересную предысторию. Наша сотрудница Елена Федосова, хранитель отдела рисунка и графики, «обнаружила» эскизы при каталогизации. Поколение, которое пришло в музей в 1970-е гг., экспонаты на хранение от прежних хранителей принимало оптом: 30 000 единиц этого, 20 000 – того. Каталогизировать их в те времена было долгим и сложным процессом, сотрудников категорически не хватало. Елена обнаружила рисунки костюмов балета «Геркулес и Омфала» – рафинированная красота! Средств издать альбом у нас не было, но вовремя случился юбилей, и Елена обратилась к Цискаридзе. Тот был счастлив подарить что-то Большому театру. Академия Вагановой нашла средства, и так появилось это интереснейшее издание.

– Как надолго в вашей голове сверстан план выставок, фестивалей и т. д.?

– На полтора-два года вперед. В 2028 г. будет 120 лет нашей коллекции, отсчет идет с первой театральной выставки 1908 г. Мы семь лет ремонтировали Музей-квартиру Шаляпина на улице Графтио, фонды развезли в разные места. В декабре этого года история наконец заканчивается, здание полностью будет передано в наше владение, и опять начнется переезд фондов. На 2027 г. мы закрываем выдачу экспонатов вовне. На будущий год планируем выставку, посвященную 100-летию Олега Каравайчука, человека-фантома. Будет также выставка, посвященная Эдуарду Кочергину: мне хочется, чтобы она была не пафосная, он человек очень разносторонних дарований, немножко хулиган, остроумец, прекрасно поэтически одарен и, конечно, один из самых крупных художников советской школы XX в. А на 2028 г. мы хотим сделать выставку «Кунсткамера театрального музея» – вы не представляете, что мы храним для публики, настоящая кунсткамера! И еще в Шереметевском дворце хотим открыть «Бал 2028 года» на базе нашей коллекции театрального костюма ХIХ؅–ХХI вв.

– А вы во всем этом себя еще долго видите?

– Вопрос сложный. Музей – хрупкий и одновременно очень крепкий организм. Тому пример – выживание российских музеев в 1990-е гг. Структура музея, как у семьи, три поколения: старики, взрослые и дети. Их общая семейная ценность – экспонаты, хранители коллективной памяти. И сохранить эту память, и творить на ее основе новые проекты возможно тогда, когда «музейная семья» полноценна и каждое поколение передает свои опыт и знания следующим.

– Вы роскошно выглядите, и у вас очень живой ум. Есть какой-то секрет?

– Да просто жить и работать. Любить жизнь во всех ее проявлениях. Как кто-то сказал, припадать к жизни с жадностью.