Елена Фильберт: «Фестиваль не появляется из ниоткуда, чтобы заработать 10 млн»

За 13 лет фонд «Антон тут рядом» прошел путь от небольшого НКО до организации с собственной экосистемой: оркестром, мастерскими, образовательными проектами и фестивалем-брендом, ежегодно собирающим более 7000 гостей. Но даже таким фондам приходится непросто из-за экономической турбулентности. Пока одни компании замораживают соцпроекты, «Антон тут рядом» превращает неочевидные партнерства в устойчивый источник дохода. Дизайн с авиакомпанией, мебель с Divan.ru и цитаты на упаковке Valio – эти коллаборации стали не только инструментом фандрайзинга, но и способом оставаться на слуху. В интервью «Ведомостям Северо-Запад. Стиль жизни» исполнительный директор Елена Фильберт рассказала, как строить долгосрочные отношения с бизнесом, почему самодиагностика РАС не страшна, но модность явления может быть опасна, и что фестиваль – это не только про деньги.

– Фестиваль «Антон тут рядом» появился в один год с одноименным фондом. Со стороны это выглядело дерзким шагом, необычным для фондов. Как изменился формат и масштаб фестиваля за 13 лет?

– Действительно, 13 лет назад это было редким явлением. Фонд только открылся, и первоочередной задачей было, чтобы горожане узнали о нас, о теме инклюзии, о людях с аутизмом и захотели поддержать фонд. Многие жертвователи, волонтеры и будущие сотрудники узнали о нас именно через фестиваль. За эти годы он прошел через множество трансформаций, сменил площадки и команды. Сегодня бренд фонда окреп, и теперь, наоборот, многие узнают о фестивале через фонд.

В первые годы цель фестиваля была скорее информационной: фонд на нем не зарабатывал, основатели вкладывали свои средства. Позже мы доросли до фандрайзинговых целей – начали собирать средства в поддержку программ помощи людям с аутизмом. Фестиваль обрел команду доступности и стал примером, как делать большое мероприятие доступным для разных гостей.

– Сколько людей посещало первые фестивали, сколько посещает хронологически последние?

– Фестиваль проходил на очень разных площадках, и посещаемость, конечно, зависела и от этого. По охватам он вырос вдвое: на фестивале 2025 г. было 7000 гостей. Последние несколько лет он проходит на площадке «Севкабель Порт». В прошлом году был солдаут: мы продали все билеты за несколько дней до фестиваля. Таких случаев раньше тоже не случалось.

– Можно ли сказать, что фестиваль – самый действенный инструмент фандрайзинговой кампании? 

– Скорее нет. У фестиваля помимо сбора средств много других смыслов и целей. Производство такого события трудозатратно и дорого. Мы не берем деньги из ниоткуда и не зарабатываем фонду 10 млн за один день. Мы работаем месяцами: строим сцену, набираем команду волонтеров и артистов. Это огромный труд. Есть менее сложные способы собрать средства, но фестиваль дает нам не только деньги. Мы собираем всех друзей фонда в одной точке в один день, смотрим друг другу в глаза, собираем семьи. Мы делаем большое инклюзивное мероприятие, куда приходят самые разные люди. Мы проводим самую большую в году ярмарку нашей продукции. Это самое важное и знаковое событие года во всех смыслах.

– Известно ли вам, сколько организаций используют похожую экосистему – фестиваль, мастерские, партнерства с брендами? По какой модели сегодня работают фонды в России?

– Фонды работают по разным моделям, и это правильно. У кого-то есть крупный меценат, кто-то опирается на гранты, кто-то – на государственные субсидии, кто-то – на частные пожертвования. Каждый фонд подходит к сбору средств индивидуально. Мы используем все существующие в стране способы фандрайзинга – забег и фестиваль, инклюзивные мастерские с продукцией, маркеты и поп-апы.

– Насколько охотно бизнес сейчас идет на коллаборации с вами?

– Мы любим совместные проекты с бизнесом – это во многом то, что поддерживало нас последние годы и благодаря чему фонд существует и развивается. Сейчас тоже много брендов идут нам навстречу. Но в этом году ситуация усложнилась. Экономическая ситуация в стране сложная для многих бизнесов. В тяжелой ситуации в первую очередь урезают бюджеты на не самые приоритетные направления, и благотворительность, социальные проекты чаще всего уходят на задворки. Поэтому с партнерствами сейчас сложнее, чем раньше.

– Ищете ли партнеров в неочевидных отраслях?

– Бывает, что неочевидные бизнесы приходят сами, и мы удивляемся, что так можно сотрудничать. Мы любим локальный бизнес, иногда сами предлагаем сотрудничество. У нас много совместных проектов и коллабораций, которые кажутся неочевидными. Например, с петербургским брендом Sintezia мы делаем колготки с графикой наших художников. Есть коллекция мебели с Divan.ru. Недавно была коллаборация с Valio – в магазинах появились йогурты с цитатами наших авторов. Есть проект с авиакомпанией: мы не только разработали дизайн-идеи, но и собрали наборы сенсорной поддержки на борту и обучили бортпроводников работе с аутичными людьми.

– Стало ли сложнее собирать средства именно на инклюзию в текущей экономической ситуации?

– В любые времена люди охотнее жертвуют на очевидные, привычные проблемы – все, что связано со смертью, с детьми, с тяжелыми болезнями. Это понятно и очевидно, почему надо помогать. В сферы, где речь идет об особенностях или социальных проблемах, о которых мы мало знаем, жертвуют менее охотно. Просто потому, что не до конца понимают, чем можно помочь. Сейчас на инклюзию жертвуют меньше, этой сфере уделяют меньше внимания. Всем непросто – и жертвователям, и компаниям.

– Насколько нестандартные коллаборации помогают в этой ситуации?

– В истории нашего фонда это то, что нас спасает. И сейчас, и несколько лет назад, когда была непростая финансовая ситуация, нас выручали и фестиваль, и акция «Прикоснуться словами» с продажей валентинок, где нас поддерживает много небольших бизнесов. Для нас это воздух спасения и способ рассказать о себе миру.

– Как обстоят дела с господдержкой? Получаете ли гранты или субсидии или собираете средства в основном частными пожертвованиями?

– Мы используем все способы: подаемся практически на все существующие в России гранты, получаем профильные субсидии от комитета по социальной политике  –  с остальными не выходит. Также мы сотрудничаем с государством в рамках получения помещений. Большая часть помещений исторически была в коммерческой аренде, но в последние пару лет мы получили помещение в городе, за что очень благодарны.

– Известно, что вы активно сотрудничаете с психологами и психиатрами. Сколько специалистов прошло через фонд?

– Мы много работаем с помогающими специалистами. Образовательные курсы – одно из профильных направлений. Мы обучили более 500 психиатров, более 600 педиатров, почти 500 педагогов и логопедов. Если брать именно врачей – более 2000 человек. С кем-то мы плотно сотрудничаем: они предоставляют бесплатные волонтерские приемы для наших семей. Многие из них стали лекторами наших курсов – те, кто когда-то учился у нас, теперь читают лекции на нашем бесплатном курсе для родителей «Ау», где уже обучились более 15 000 родителей из разных регионов.

– Меняется ли подход врачей к аутизму, их уровень знаний?

– Мы заметили, что за последние полтора года на наши курсы для психиатров приходят врачи уже с другим базовым уровнем знаний. Пять лет назад они говорили: «Я ничего не знаю про аутизм. Меня в вузе этому не учили, за пять лет было два часа. Расскажите самую базу». Сейчас врачи приходят с неплохой базой, и можно сразу переходить к более глубокому уровню. Это очень радостно.

– Есть ли соперничество между старой и новой школой психиатров?

– К сожалению, да. В профессиональном сообществе нет единения. Недавно была большая история с клиническими рекомендациями: родители и специалисты боролись за то, чтобы их не отменили и не заменили на устаревшие подходы. Эта история тянется до сих пор, но мне кажется, что сторонников современных гуманистических подходов становится больше, и это сообщество растет и укрепляется.

– Насколько показателен случай с арестом Василия Генералова, предлагавшего лечить РАС псевдонаучными методами?

– Я впервые сталкиваюсь с таким в России. Один прецедент не может говорить о тенденциях.

– Насколько эффективно ведется работа по просвещению общества в вопросах аутизма? Изменилось ли отношение к людям с РАС?

– Уровень информированности за 10 лет сильно изменился. Когда фонд начинал, в 99% случаев люди вообще не слышали этого слова, пугались и не хотели ничего знать. Сейчас больше людей, которые видели фильмы, информацию в интернете, покупали нашу продукцию, заходили на сайт и узнавали про аутизм. Выходит намного больше материалов, постов блогеров, активных мам, которые проделывают огромную работу. Конечно, еще много людей ничего не знают, но ситуация меняется.

– В популярной психологии сейчас тренд на самодиагностику: СДВГ, РАС и другие диагнозы ставят по тестам из интернета. Как вы к этому относитесь? Не обесценивает ли это реальную проблему?

– Восприятие аутизма как модной особенности точно обесценивает проблему. Воспринимать чью-то огромную жизненную трудность как веяние моды неправильно. Я даже не представляю, что переживает человек, который с этим сталкивается.

Что касается самодиагностики – мне кажется естественным, что мы примеряем это на себя. Люди ищут информацию в интернете, чтобы понять, стоит ли идти к врачу. То же самое с психиатрией. До похода к специалисту человек пытается почитать, а потом принимать решение. В этом нет ничего плохого.

К сожалению, в психиатрии сохраняется стигматизация: люди боятся идти к психиатру, считают это зазорным, думают: «Если я иду к психиатру, значит, я сумасшедший». Многие просто не доходят до врача, и им остается самодиагностироваться. Первый шаг – прочитать, посоветоваться – абсолютно естественен, мы делаем так каждый день. Если человек заподозрил болезнь и поделился с близкими, вряд ли над ним засмеются, скорее посочувствуют. То же должно быть и с психиатрическими диагнозами: важно поддержать человека, а психиатр уже скажет, есть ли аутизм на самом деле.

– В помогающих профессиях высок риск выгорания. Насколько у вас большая текучка и как вы поддерживаете сотрудников?

– У нас в фонде, мне кажется, не очень большая текучка. Есть сотрудники, которые работают с самого открытия. Я сама работаю больше 12 лет, и я не одна. Но уходить из социальной сферы – нормально, люди должны что-то менять в жизни. Важно не создавать вокруг благотворительной организации образ секты, откуда нельзя вырваться. Надо пробовать новое, если работа перестала радовать. Бывает, люди уходят, отдыхают и возвращаются, когда появляются силы. Это тоже здоровая история.

Мы поддерживаем друг друга корпоративными мероприятиями. Для сотрудников у нас проходят супервизии и интервизии, у нас есть квоты на бесплатное посещение врачей и психиатров. Лучшая профилактика выгорания – улучшать внутренние процессы. Чем правильнее построена работа, тем комфортнее сотрудникам, чтобы человек не отвечал за все одновременно, как часто бывает в НКО. Это бесконечный путь: важно постоянно обучаться, расти профессионально. Сегодня мы обсуждали внутреннюю академию фонда – какие лекции проведем для команды в этом году, какие образовательные треки предложим. Это один из лучших способов бороться с выгоранием.

– Как родилась идея оркестра фонда и как он трансформировался за годы?

– Идея родилась больше 10 лет назад у основательницы Любови Аркус и музыканта Алексея Плюснина. Все началось с музыкальных занятий – тогда они назывались «музыкальная терапия» – в нашем центре на Троицкой площади. В какой-то момент стало понятно, что студентам это настолько нравится и так хорошо получается, что можно перейти на профессиональный уровень, – так родился оркестр. В первый год он выступил на закрытии кинофестиваля «Послание к человеку». Это был знаковый момент: звезды кино и телевидения вставали и аплодировали нашим студентам. Я это никогда не забуду.

С тех пор оркестр прошел через множество трансформаций. Сменился музыкальный руководитель, но костяк аутичных музыкантов остался прежним – основной состав с 2015 г. почти не изменился, добавились лишь несколько человек. Команда стала сплоченнее. Появились старший тьютор и тьютор – мы проработали систему заботы о коллективе, и музыкантам стало комфортнее. Помимо руководителя появился еще и репетитор. Недавно мы выпустили методичку о работе оркестра и делимся ею с другими коллективами. Этой осенью у оркестра будет резиденция за городом: они поедут в лес, будут сочинять музыку и слушать звуки деревьев – мы давно об этом мечтали.

Оркестр завершает наш фестиваль почти всегда в сотрудничестве с известными музыкантами. Это самый важный и сокровенный момент. В прошлом году во время выступления пошел дождь. Весь день было солнце, и ровно в момент, когда оркестр начал играть, начался ливень. Это было очень красиво. Музыканты стали настолько уверенными и профессиональными, что не шелохнулись и играли под дождем. Это выглядело как артхаусный фильм.

– В каких видах искусства фонд еще не представлен, но уже строит планы?

– Помимо продукции в мастерских, музыки, у нас есть инклюзивная танцевальная группа и театральный проект – спектакль «Ау» режиссера Яны Туминой идет на сцене БДТ. Периодически проходят выставки наших художников. Но секреты я выдавать не готова – мы не рассказываем о проектах, которые еще не выпустили. Просто ждите, у нас есть планы.

– Насколько трудно стать вашим волонтером? Если человек не юрист, не психолог, у него нет машины – куда ему идти и что делать?

– Вы описали нашего идеального волонтера. На сайте есть кнопка «Стать волонтером». Нужно заполнить анкету, ее увидит куратор Арина и пригласит на встречу – групповую или индивидуальную, – расскажет, как помогать, и добавит в чат. Это ни к чему не обязывает: вы получите информацию и решите, хотите ли участвовать. Способов много: волонтерить на фестивале, продавать продукцию на ярмарках, развесить афиши, помогать на площадках, участвовать в программах, сопровождать аутичных людей в лагерях и мастерских – на любой вкус. Иногда можно помочь раз в год, и это уже большая помощь. Даже лайк под постом в соцсетях – уже помощь. Я считаю, что такой человек – наш друг, он нас поддерживает и делает фонд сильнее.