«Тайна должна оставаться тайной»
Актриса театра и кино рассказала о грядущей премьере и балансе между профессией и жизнью
В Театре им. Ленсовета 24 и 25 октября состоится премьера спектакля «Театр» по роману Уильяма Сомерсета Моэма. Режиссер – Мария Романова.Главную героиню, знаменитую актрису Джулию Ламберт, сыграет Анна Ковальчук.Мы поговорили с ней о том, как сегодня меняется отношение к возрасту и актерской профессии, почему важно сохранять тайну за пределами сцены и что происходит между артистом и зрителем. А еще – о встрече с Юрием Бутусовым, творческой свободе, дружбе длиною в годы, поиске собственного пути. И о том, почему театр может стать домом, а любимое дело – не мешать жить, а помогать находить себя.
«Трагедия не в том, что мы стареем, а в том, что мы не стареем»
– Когда Моэм писал «Театр», возраст актрисы был едва ли не главной валютой. Джулия Ламберт во многом зависит от своего положения, от того, как ее воспринимают. Сегодня мир изменился. О чем вы хотите рассказать через эту героиню?
– Мы с Машей (Мария Романова, режиссер. – «Ведомости Северо-Запад») не столько сочиняем историю, сколько прислушиваемся к тому, что в ней рождается. У нас появился интересный персонаж – Сюзанна. Она придумана Аней Алексахиной, которая играет эту роль. Сюзанна – как будто дух, учитель Джулии, с которым та начала заниматься актерским мастерством в 12 лет. Она приходит к Джулии как внутренний голос, и благодаря этому персонажу мы можем говорить о вещах, которые волнуют нас самих.
Буквально вчера мы с Аней придумали текст: «Мне страшно. Я боюсь стареть». И в ответ возникает мысль: трагедия не в том, что мы стареем, а в том, что мы не стареем. Внутри мы остаемся прежними, а тело меняется. В этой фразе много смыслов.Но в целом я делаю спектакль о Джулии не столько про возраст, сколько про другое. Для меня спасение нашей профессии – в служении театру.
Я смотрю на Алису Бруновну Фрейндлих – и это мое восхищение, мой поклон. В каком-то смысле она мой кумир в актерском ремесле, хотя, как говорится, не сотвори себе кумира. Меня восхищает то, как она выстроила свою актерскую судьбу.Театр всегда рад актеру, который готов работать, быть частью большой системы, служить общему делу. Если ты служишь театру, ты всегда найдешь прибежище в этих стенах. Ты будешь нужен, и неважно, сколько тебе лет.Театр – тот дом, откуда тебя не выгонят, если ты постарел.
– Но Джулия ведь манипулятор. Она режиссер собственной жизни, достаточно жесткая женщина. Ваша героиня такая же?
– У Моэма она действительно режиссер своей жизни. А у меня – творец своей жизни. И это совершенно другая энергия.Мне хотелось показать переход от режиссуры к творчеству. Мы все время куда-то бежим, с кем-то боремся, чего-то добиваемся, пытаемся управлять обстоятельствами. А потом в какой-то момент входим в поток творца – и все начинает выстраиваться иначе.
Любой человек в какой-то степени манипулятор. Даже мать, которая действует во благо ребенка, все равно пытается направлять его. Но очень сложно прийти к принятию собственного пути и перестать все контролировать.
При этом Джулия – звезда. На ней лежит ответственность перед зрителем. Она не может полностью расслабиться и показать себя такой, какая она есть. Зритель зачастую приходит за определенным образом, за тем, что хочет увидеть, и актриса вынуждена с этим считаться.Мне вообще кажется, что сегодня мы слишком много показываем себя.
– Да, раньше были открытки с актерами, я их собирала.
– Да, и я тоже. Мы видели только то, что нам транслировали, и верили в этот образ. В актере оставалась загадка.А сейчас человек может показать в социальных сетях, как он просыпается, что ест, как проводит время с семьей. И потом зритель приходит в театр и уже не понимает, где заканчивается человек и начинается образ.
Мне очень хочется сохранить эту тайну. То, что происходит в моей жизни, и какая я на самом деле, публика не знает и, надеюсь, никогда не узнает полностью. Мы все надеваем маски. И я даже думаю о том, чтобы сделать отдельное высказывание на эту тему: а какая я без маски? Зрителю иногда кажется, что он уже все про артиста понял, что добрался до самой сути. Но нет. Тайна должна оставаться тайной.
«Оставьте нам сцену – мы оставляем вам жизнь»
– Вам хочется приоткрыть эту завесу, но не разрушить тайну?
– Именно. Мне очень хотелось высказаться о театре, об актерской личности, о том, что вообще происходит между актером и зрителем. Я взяла некоторые вещи из других произведений, Аня приносит свои идеи. Мы хотим поговорить о двух мирах: большом мире зрителя и нашем камерном актерском мире.Мне важно, чтобы зритель понимал: актер – это не просто человек, который пришел на работу, выучил текст и произнес его со сцены. Это очень тонкое выстраивание энергетических связей между артистом и публикой.
У меня есть мысль, что публика – это единственная непоколебимая любовь для нас. Это тот, ради кого мы выходим на сцену.Во время спектакля мы занимаемся со зрителем психотерапией, манипуляцией, любовью. Мы наполнены этой энергией, и она возникает только благодаря встрече. Играть в пустом зале неинтересно. Нам нужен зритель, а зрителю нужен актер.Мне вообще хочется, чтобы мы научились уважать границы друг друга. Оставьте нам сцену – мы оставляем вам жизнь. Живите. Не нужно проникать во все подробности нашей жизни, чтобы почувствовать, что происходит на сцене.
«Он достает из меня то, о существовании чего я сама не знала»
– Давайте поговорим про Бутусова – вы впервые увидели работы Юрия Николаевича еще студенткой. Помните эту встречу?
– Я училась параллельно с Юрием Николаевичем, он был на курсе у Малочевской. Видела его «Женитьбу» и, конечно, получила «ожог». Потом я ходила в мастерскую Фильштинского, увидела «В ожидании Годо» – и меня совершенно снесло. В «Войцеке» для меня особенно сильно раскрылась женская энергия. Там была потрясающая Елена Кривец, невероятный состав, музыка. Я впитывала все происходящее, как путник в пустыне. И когда появилась возможность прийти в этот театр, я, конечно, пошла сюда, в Театр имени Ленсовета. Благодаря Бутусову.
Но Юрий Николаевич долгое время меня не видел в своих спектаклях. Он делал преимущественно мужские истории и, наверное, не очень понимал, куда меня применить. А потом мы начали работать вместе – и случилась творческая любовь.
Он увидел мою работу в институте, где я играла в чеховском «Юбилее», и сказал: «Ну я же видел, ты потрясающая комедийная актриса, ты же жутко смешная». А когда мы делали «Женитьбу», у нас был особенный период. Мы сами приносили ему жесткие, экспрессивные решения, а он постепенно все это убирал. Ему хотелось нежности, хрупкости, невозможности соединения людей.Мне кажется, получился очень необычный для Бутусова спектакль – тонкий, почти кинематографичный. В нем было мало внешних эффектов, зато много внутренней жизни.Он понимал, что люди одиноки. И глупо полагать, что мы обязательно найдем свою половинку, с которой обретем опору. Опора находится не обязательно в другом человеке.
Бутусов был очень структурным человеком. Я тоже люблю структуру, планирование, внутреннюю основу. Мы в этом смысле хорошо понимали друг друга. Как айсберг: есть видимая верхушка, а есть огромная глыба под водой. Он чувствовал эту внутреннюю основу и умел на ней строить спектакль. Работая с ним, в какой-то момент я почувствовала, что он достает из меня то, о существовании чего я сама не знала. Ты вдруг начинаешь делать невозможное. А ведь именно этого он и хотел.
– После ухода Бутусова его спектакли для вас, наверное, приобрели особое значение. Можно ли было восстановить «Все мы прекрасные люди»?
– Я спрашивала, можно ли восстановить спектакль, но мне сказали, что декораций уже нет, все уничтожено, да и не нужно оживлять то, что ушло. Когда мы сыграли его в последний раз, я отправила Юрию Николаевичу аплодисменты. Он ответил, что собрал спектакль не за месяц, как говорили, а за десять дней. У него было прекрасное настроение, несмотря на то что спектакль уходил.И в этом тоже есть театральная мудрость: уходя – уходи. Ничего страшного. Театр живет дальше.
После его ухода я много думала о «Калигуле». Этот материал всегда меня волновал. И я давно хотела поставить «Калигулу» со студентами. И когда в августе 2025 г. произошла трагедия, я стала целенаправленно собирать этот материал. Ребята приносили музыку, идеи, какие-то неожиданные решения. Например, принесли ванну, потому что хотели, чтобы она была в спектакле. Я покрасила ее в черный цвет.Была история с Луной, с видеорядом, с музыкой из «Калигулы» Бутусова. Все это складывалось не случайно. Для меня это было продолжением разговора, который Юрий Николаевич вел всю жизнь.
– Вы говорите о Бутусове как о человеке, который раскрывал в вас невозможное. А сегодня вам удается работать в таком же сотворчестве?
– Мне очень нравится, когда спектакль рождается в совместном поиске. Не люблю, когда режиссер просто говорит: иди туда, потом сюда, здесь повернись, здесь остановись. Мне невозможно навязать чужую волю. Я либо творю, либо мне неинтересно.Я пришла в театр не ради денег. Мне важно высказываться, создавать что-то свое. Я не функция в этой системе.
«Я хочу жить, а не просто работать»
– Как работается с Марией Романовой? Люблю ее – у нее очень нежные спектакли. Красивые и глубокие.
– У Маши есть своя философия. Мы во многом совпадаем, поэтому нам интересно друг с другом.При этом подход у нее отличается от бутусовского. Юрий Николаевич мог взять фрагменты из совершенно разных миров и сшить из них нечто новое. Мария скорее выстраивает цельную конструкцию, в которой все подчинено единому замыслу.
И это тоже форма свободы. Когда ты чувствуешь, что режиссер не подавляет тебя, а помогает раскрыться, ты можешь по-настоящему работать.Мне вообще кажется, что актер и режиссер – разные профессии именно потому, что у них разная природа творчества. Актер может сознательно искать полярные образы, уходить от привычного, менять внешнюю форму и внутреннее состояние. Режиссер работает с целым миром спектакля.
– Вы не так много снимаетесь в кино: говорите, что не любите внимание и не стремитесь к постоянному успеху.
– Мне кажется, я снимаюсь достаточно. Мне больше, наверное, и не нужно.Был период, когда у меня набиралось чуть ли не 250 съемочных дней в год. И я поняла, что это совершенно не моя история. Я не успеваю жить.
У меня есть семья, другие интересы, другие занятия. Я пишу книги, учусь, занимаюсь разными вещами. Мне хочется жить, а не просто быть человеком, который постоянно находится в работе и ждет очередной премьеры.
Я не очень люблю интервью, не люблю, когда вокруг работы обязательно нужно создавать еще какую-то историю, все время себя показывать, продвигать. Я люблю сам процесс. С удовольствием снимаюсь и в большом кино, и в маленьком, и в короткометражках, и в студенческих работах. Мне интересно работать.
А вот ожидание результата, ожидание успеха – это уже совсем другая история. Не хочется очаровываться, чтобы потом не разочаровываться.Я вспоминаю одного прекрасного старца на Валааме, отца Мефодия. Когда я что-то говорила ему о похвале, он ответил: «Ну, не надо меня лишать Царствия Небесного».
Это ведь правда. Когда тебе начинают постоянно говорить, какой ты замечательный, эго раздувается, и ты уже существуешь ради чего-то другого. Ты перестаешь заниматься самим делом.
Для меня формула счастья очень простая: наслаждаться тем, что ты делаешь в эту секунду. Не ради того, что потом получишь, не ради будущего признания, а потому, что сейчас ты находишься на своем месте.
– Вы много лет снимаетесь в сериале «Тайны следствия», у вас там сложился особенный дуэт с Александром Новиковым, коллегой по театру. Это уже не только экранные отношения?
– Саша – настоящий подарок моей жизни.Мы познакомились еще тогда, когда я была студенткой. Я пришла в театр – и он многое мне объяснил, рассказал, как здесь все устроено. Он стал для меня таким ангелом-хранителем. А потом мы встретились на съемках «Тайн следствия», и это было настоящее счастье. Когда я читаю сценарий, я иногда даже выискиваю, где у Саши побольше материала. Думаю: о, в этом сезоне мы с ним будем чаще вместе.
Мы можем шутить, импровизировать, и это прекрасно. У нас есть своя история внутри сериала, которую зрители, особенно те, кто ходит в театр, тоже чувствуют.
Что касается дружбы между актерами, мне кажется, все зависит от того, что происходит между людьми. Иногда вы работаете вместе, потом расходитесь по своим жизням, и отношения постепенно сходят на нет. Но когда снова встречаетесь, ощущение такое, будто расставания и не было.Наверное, это и есть особенная форма близости: не обязательно постоянно находиться рядом, чтобы сохранять то, что между вами возникло.
«Я очень долго искала себя»
– Вы как-то говорили, что долго искали себя и даже сомневались, туда ли пришли. Что изменилось сейчас?
– Я работаю в профессии уже 27–28 лет. И примерно первые 22–23 года все время искала себя. У меня много других образований и интересов. Я специалист по матрице судьбы, пишу книги, умею работать с новорожденными, хожу в больницу к детям. Я вообще много чего могу.И долгое время не понимала, правильно ли я выбрала профессию. Стоит ли мне здесь оставаться, действительно ли это мое.А сейчас благодаря этому спектаклю и работе в театре я вдруг совершенно ясно поняла: да, это мое. Я здесь для этого.
И еще мне очень понравилось режиссировать. Я поняла, в чем заключается особенность режиссерской работы: ты не только создаешь собственную роль, но и как будто проживаешь роли всех остальных. И почему-то со стороны иногда гораздо легче увидеть, что нужно сделать, чем когда находишься внутри процесса.Возможно, мне еще удастся поработать как режиссеру. Мне есть что сказать.
Но самое главное – я перестала воспринимать свою профессию как единственное, чем я являюсь. Я могу быть разной, у меня есть другие стороны жизни. И при этом я могу любить театр, не отдавая ему себя целиком.
– Получается, вы наконец нашли баланс между профессией и жизнью?
– Наверное, я поняла, что мне не нужно постоянно доказывать, что я актриса. Не нужно все время подтверждать свое право быть в профессии. Мне важно, чтобы у меня оставалась жизнь за пределами сцены. Чтобы я могла заниматься тем, что меня интересует, быть с близкими, учиться, открывать для себя что-то новое.
И при этом я понимаю, что театр – это мое место. Просто теперь я отношусь к нему иначе.
Я очень долго искала себя. И, наверное, только сейчас начинаю понимать, что не нужно выбирать между профессией и жизнью. Можно заниматься любимым делом, любить зрителя, служить театру – и при этом оставаться свободным человеком.